— Саечка за испуг! – шучу я. Она, осторожно крадясь, возвращается в комнату, снова садится у камина. Девочка натянуто улыбается.
Ещё один вечер мы проведём вместе.
Стопка из старых чёрно белых карточек дореволюционного города. Выцветшие штампы фотоателье К.К.Буллы. Пометки тушью Я.В.Штейнберга на обороте.
— Папа собирал старые фотографии. Любил их разглядывать, сидя вечерами здесь, перед растопленным камином.
Мужчина в строгом костюме из чёрного ведомственного лексуса. Мужчина из моей памяти. Этот же мужчина на её семейных фотографиях.

Утром в ванной я монотонно тру тупой бритвой по щекам. В зеркале напротив чужой незнакомый мужчина. В глазах пустота. Даже запах поменялся на кисловатый трупный дух начала гниения. День на день наслаиваются, не оставляя следов, отпечатков, эмоций.

Я встречаю Николая Арнольдовича на Университетской набережной. Он одиноко сидит на каменных ступенях и смотрит на воду, на жёлтый купол Исаакия. Сажусь рядом.
— В небольшом бедном государстве Гана на западе Африки делают замысловатые художественные гробы. Ручная работа. Каждый из них не похож на предыдущий. Этакий похоронный карнавал. Город это наш раскрашенный итальянскими зодчими гроб, – профессор говорит, не оборачиваясь и не здороваясь со мной.
— Что далеко ходить. Исаакиевский собор перед нами. В строительстве собора приняло участие четыреста тысяч рабочих. Около четверти из них умерло от болезней или погибло в результате несчастных случаев. Особенно опасной была работа позолотчиков. Применялся, так называемый, огневой способ. Парами ртути отравились и умерли шестьдесят мастеров, — я помню назубок её слова. Жена часто водила здесь туристические группы. Я любил наблюдать за ней, стоя чуть поодаль в толпе каркающих туристов.
— Вы говорите словами Наденьки. Знаете, всё бы ничего, и я бы не жаловался. Но запор. Он мучает меня. Не хотелось бы закончить жизнь фейерверком «дерьма».
— Не поэтому ли вы держитесь у самой воды, профессор?
— Отчасти, — улыбка одними морщинами. Он должен запатентовать это своё уникальное свойство «шарпея».
Кусочек розовой скомканной бумаги торчит из кармана пальто старика. Я аккуратно вытаскиваю розовый ком. Разворачиваю. «Эрмитаж. Зал героев войны 1812 года, суббота в 19 оо концерт струнного оркестра «Дивертисмент»». Сегодня суббота. Флаер.
Профессор поворачивается ко мне. Молчит, долго пристально смотря мне в глаза.
— Я сегодня убил мальчиков. Застрелил всех. Медленно стрелял с моста. Одного за другим. Они даже не понимали, что происходит. Мой Никита, ваш Тёма, другие мальчики. Шесть маленьких одиноких тел.
— Запор, Николай Арнольдович, прямое следствие нашего образа жизни. Мясная диета. Это мучает нас всех. Расплата в виде говна.
Одинокий силуэт старика у меня за спиной.

Мазня соплями. Вас так же заебала эта хуйня? Так добавим драйва в слезливое болото, медленно умирающего повествования.